Неточные совпадения
Их дочки Таню обнимают.
Младые грации Москвы
Сначала молча озирают
Татьяну с
ног до головы;
Ее находят что-то странной,
Провинциальной
и жеманной,
И что-то бледной
и худой,
А впрочем, очень недурной;
Потом, покорствуя природе,
Дружатся с ней, к себе ведут,
Целуют, нежно
руки жмут,
Взбивают кудри ей по моде
И поверяют нараспев
Сердечны тайны, тайны дев.
Итак, отдавши нужные приказания еще с вечера, проснувшись поутру очень рано, вымывшись, вытершись с
ног до головы мокрою губкой, что делалось только по воскресным дням, — а в тот день случись воскресенье, — выбрившись таким образом, что щеки сделались настоящий атлас в рассуждении гладкости
и лоска, надевши фрак брусничного цвета с искрой
и потом шинель на больших медведях, он сошел с лестницы, поддерживаемый под
руку то с одной, то с другой стороны трактирным слугою,
и сел в бричку.
— Теперь тот самый, у которого в
руках участь многих
и которого никакие просьбы не в силах были умолить, тот самый бросается теперь к
ногам вашим, вас всех просит.
Дряблая старушонка, похожая на сушеную грушу, прошмыгнула промеж
ног других, подступила к нему, всплеснула
руками и взвизгнула: «Соплюнчик ты наш, да какой же ты жиденький! изморила тебя окаянная немчура!» — «Пошла ты, баба! — закричали ей тут же бороды заступом, лопатой
и клином.
Игроки были изображены с прицелившимися киями, несколько вывороченными назад
руками и косыми
ногами, только что сделавшими на воздухе антраша.
— Здесь Ноздрев, схвативши за
руку Чичикова, стал тащить его в другую комнату,
и как тот ни упирался
ногами в пол
и ни уверял, что он знает уже, какая шарманка, но должен был услышать еще раз, каким образом поехал в поход Мальбруг.
«Вот, посмотри, — говорил он обыкновенно, поглаживая его
рукою, — какой у меня подбородок: совсем круглый!» Но теперь он не взглянул ни на подбородок, ни на лицо, а прямо, так, как был, надел сафьяновые сапоги с резными выкладками всяких цветов, какими бойко торгует город Торжок благодаря халатным побужденьям русской натуры,
и, по-шотландски, в одной короткой рубашке, позабыв свою степенность
и приличные средние лета, произвел по комнате два прыжка, пришлепнув себя весьма ловко пяткой
ноги.
В самых дверях на лестницу навстречу — Муразов. Луч надежды вдруг скользнул. В один миг с силой неестественной вырвался он из
рук обоих жандармов
и бросился в
ноги изумленному старику.
Маленькая горенка с маленькими окнами, не отворявшимися ни в зиму, ни в лето, отец, больной человек, в длинном сюртуке на мерлушках
и в вязаных хлопанцах, надетых на босую
ногу, беспрестанно вздыхавший, ходя по комнате,
и плевавший в стоявшую в углу песочницу, вечное сиденье на лавке, с пером в
руках, чернилами на пальцах
и даже на губах, вечная пропись перед глазами: «не лги, послушествуй старшим
и носи добродетель в сердце»; вечный шарк
и шлепанье по комнате хлопанцев, знакомый, но всегда суровый голос: «опять задурил!», отзывавшийся в то время, когда ребенок, наскуча однообразием труда, приделывал к букве какую-нибудь кавыку или хвост;
и вечно знакомое, всегда неприятное чувство, когда вслед за сими словами краюшка уха его скручивалась очень больно ногтями длинных протянувшихся сзади пальцев: вот бедная картина первоначального его детства, о котором едва сохранил он бледную память.
Селифан, прерванный тоже на самой середине речи, смекнул, что, точно, не нужно мешкать, вытащил тут же из-под козел какую-то дрянь из серого сукна, надел ее в рукава, схватил в
руки вожжи
и прикрикнул на свою тройку, которая чуть-чуть переступала
ногами, ибо чувствовала приятное расслабление от поучительных речей.
Не один господин большой
руки пожертвовал бы сию же минуту половину душ крестьян
и половину имений, заложенных
и незаложенных, со всеми улучшениями на иностранную
и русскую
ногу, с тем только, чтобы иметь такой желудок, какой имеет господин средней
руки; но то беда, что ни за какие деньги, нижé имения, с улучшениями
и без улучшений, нельзя приобресть такого желудка, какой бывает у господина средней
руки.
— Позвольте, позвольте! — сказал Собакевич, не выпуская его
руки и наступив ему на
ногу, ибо герой наш позабыл поберечься, в наказанье за что должен был зашипеть
и подскочить на одной
ноге.
Перед ним стояла не одна губернаторша: она держала под
руку молоденькую шестнадцатилетнюю девушку, свеженькую блондинку с тоненькими
и стройными чертами лица, с остреньким подбородком, с очаровательно круглившимся овалом лица, какое художник взял бы в образец для Мадонны
и какое только редким случаем попадается на Руси, где любит все оказаться в широком размере, всё что ни есть:
и горы
и леса
и степи,
и лица
и губы
и ноги; ту самую блондинку, которую он встретил на дороге, ехавши от Ноздрева, когда, по глупости кучеров или лошадей, их экипажи так странно столкнулись, перепутавшись упряжью,
и дядя Митяй с дядею Миняем взялись распутывать дело.
Грушницкий принял таинственный вид: ходит, закинув
руки за спину,
и никого не узнает;
нога его вдруг выздоровела: он едва хромает. Он нашел случай вступить в разговор с княгиней
и сказал какой-то комплимент княжне: она, видно, не очень разборчива, ибо с тех пор отвечает на его поклон самой милой улыбкою.
Он уже забывался: лихорадочная дрожь утихала; вдруг как бы что-то пробежало под одеялом по
руке его
и по
ноге.
Вдруг она облокотилась правою
рукой о перила, подняла правую
ногу и замахнула ее за решетку, затем левую,
и бросилась в канаву.
Прошло минут пять. Он все ходил взад
и вперед, молча
и не взглядывая на нее. Наконец, подошел к ней, глаза его сверкали. Он взял ее обеими
руками за плечи
и прямо посмотрел в ее плачущее лицо. Взгляд его был сухой, воспаленный, острый, губы его сильно вздрагивали… Вдруг он весь быстро наклонился
и, припав к полу, поцеловал ее
ногу. Соня в ужасе от него отшатнулась, как от сумасшедшего.
И действительно, он смотрел, как совсем сумасшедший.
— В издержки? В какие же это издержки? Уж не про сундук ли наш вы говорите? Да ведь вам его кондуктор задаром перевез. Господи, мы же вас
и связали! Да вы опомнитесь, Петр Петрович, это вы нас по
рукам и по
ногам связали, а не мы вас!
В лихорадке
и в бреду провела всю ночь Соня. Она вскакивала иногда, плакала,
руки ломала, то забывалась опять лихорадочным сном,
и ей снились Полечка, Катерина Ивановна, Лизавета, чтение Евангелия
и он… он, с его бледным лицом, с горящими глазами… Он целует ей
ноги, плачет… О господи!
— Да уж не вставай, — продолжала Настасья, разжалобясь
и видя, что он спускает с дивана
ноги. — Болен, так
и не ходи: не сгорит. Что у те в руках-то?
Соня упала на ее труп, обхватила ее
руками и так
и замерла, прильнув головой к иссохшей груди покойницы. Полечка припала к
ногам матери
и целовала их, плача навзрыд. Коля
и Леня, еще не поняв, что случилось, но предчувствуя что-то очень страшное, схватили один другого обеими
руками за плечики
и, уставившись один в другого глазами, вдруг вместе, разом, раскрыли рты
и начали кричать. Оба еще были в костюмах: один в чалме, другая в ермолке с страусовым пером.
Ну вот, например, хоть на ту же опять тему, насчет колокольчиков-то: да этакую-то драгоценность, этакой факт (целый ведь факт-с!) я вам так, с
руками и с
ногами,
и выдал, я-то, следователь!
Один из них без сюртука, с чрезвычайно курчавою головой
и с красным, воспаленным лицом, стоял в ораторской позе, раздвинув
ноги, чтоб удержать равновесие,
и, ударяя себя
рукой в грудь, патетически укорял другого в том, что тот нищий
и что даже чина на себе не имеет, что он вытащил его из грязи
и что когда хочет, тогда
и может выгнать его,
и что все это видит один только перст всевышнего.
И Катерина Ивановна не то что вывернула, а так
и выхватила оба кармана, один за другим наружу. Но из второго, правого, кармана вдруг выскочила бумажка
и, описав в воздухе параболу, упала к
ногам Лужина. Это все видели; многие вскрикнули. Петр Петрович нагнулся, взял бумажку двумя пальцами с пола, поднял всем на вид
и развернул. Это был сторублевый кредитный билет, сложенный в восьмую долю. Петр Петрович обвел кругом свою
руку, показывая всем билет.
А между тем верный товарищ стоял пред ним, бранясь
и рассыпая без счету жестокие укорительные слова
и упреки. Наконец схватил он его за
ноги и руки, спеленал, как ребенка, поправил все перевязки, увернул его в воловью кожу, увязал в лубки
и, прикрепивши веревками к седлу, помчался вновь с ним в дорогу.
Мало не тридцать человек повисло у него по
рукам и по
ногам.
— Ступай же, говорят тебе! — кричали запорожцы. Двое из них схватили его под
руки,
и как он ни упирался
ногами, но был наконец притащен на площадь, сопровождаемый бранью, подталкиваньем сзади кулаками, пинками
и увещаньями. — Не пяться же, чертов сын! Принимай же честь, собака, когда тебе дают ее!
Остап тут же, у его же седла, отвязал шелковый шнур, который возил с собою хорунжий для вязания пленных,
и его же шнуром связал его по
рукам в по
ногам, прицепил конец веревки к седлу
и поволок его через поле, сзывая громко всех козаков Уманского куреня, чтобы шли отдать последнюю честь атаману.
Эти слова были сигналом. Жидов расхватали по
рукам и начали швырять в волны. Жалобный крик раздался со всех сторон, но суровые запорожцы только смеялись, видя, как жидовские
ноги в башмаках
и чулках болтались на воздухе. Бедный оратор, накликавший сам на свою шею беду, выскочил из кафтана, за который было его ухватили, в одном пегом
и узком камзоле, схватил за
ноги Бульбу
и жалким голосом молил...
Когда нянька мрачно повторяла слова медведя: «Скрипи, скрипи,
нога липовая; я по селам шел, по деревне шел, все бабы спят, одна баба не спит, на моей шкуре сидит, мое мясо варит, мою шерстку прядет»
и т. д.; когда медведь входил, наконец, в избу
и готовился схватить похитителя своей
ноги, ребенок не выдерживал: он с трепетом
и визгом бросался на
руки к няне; у него брызжут слезы испуга,
и вместе хохочет он от радости, что он не в когтях у зверя, а на лежанке, подле няни.
Через четверть часа Захар отворил дверь подносом, который держал в обеих
руках,
и, войдя в комнату, хотел
ногой притворить дверь, но промахнулся
и ударил по пустому месту: рюмка упала, а вместе с ней еще пробка с графина
и булка.
— Ты, ты!.. — говорил он, целуя опять у ней
руки и волнуясь у
ног ее.
Крыльцо висело над оврагом,
и, чтоб попасть на крыльцо
ногой, надо было одной
рукой ухватиться за траву, другой за кровлю избы
и потом шагнуть прямо на крыльцо.
И много говорила Анисья, так что Илья Ильич замахал
рукой. Захар попробовал было на другой день попроситься в старый дом, в Гороховую, в гости сходить, так Обломов таких гостей задал ему, что он насилу
ноги унес.
Собираются на обед, на вечер, как в должность, без веселья, холодно, чтоб похвастать поваром, салоном,
и потом под
рукой осмеять, подставить
ногу один другому.
По указанию календаря наступит в марте весна, побегут грязные ручьи с холмов, оттает земля
и задымится теплым паром; скинет крестьянин полушубок, выйдет в одной рубашке на воздух
и, прикрыв глаза
рукой, долго любуется солнцем, с удовольствием пожимая плечами; потом он потянет опрокинутую вверх дном телегу то за одну, то за другую оглоблю или осмотрит
и ударит
ногой праздно лежащую под навесом соху, готовясь к обычным трудам.
У Обломова подкосились
ноги; он сел в кресло
и отер платком
руки и лоб.
— Вставайте, вставайте! — во все горло заголосил он
и схватил Обломова обеими
руками за полу
и за рукав. Обломов вдруг неожиданно вскочил на
ноги и ринулся на Захара.
Лицо у него не грубое, не красноватое, а белое, нежное;
руки не похожи на
руки братца — не трясутся, не красные, а белые, небольшие. Сядет он, положит
ногу на
ногу, подопрет голову
рукой — все это делает так вольно, покойно
и красиво; говорит так, как не говорят ее братец
и Тарантьев, как не говорил муж; многого она даже не понимает, но чувствует, что это умно, прекрасно, необыкновенно; да
и то, что она понимает, он говорит как-то иначе, нежели другие.
Захар, услышав этот зов, не прыгнул по обыкновению с лежанки, стуча
ногами, не заворчал; он медленно сполз с печки
и пошел, задевая за все
и руками и боками, тихо, нехотя, как собака, которая по голосу господина чувствует, что проказа ее открыта
и что зовут ее на расправу.
Но чаще он изнемогал, ложился у ее
ног, прикладывал
руку к сердцу
и слушал, как оно бьется, не сводя с нее неподвижного, удивленного, восхищенного взгляда.
Кажется,
и печалями
и радостями он управлял, как движением
рук, как шагами
ног или как обращался с дурной
и хорошей погодой.
Чтоб сложиться такому характеру, может быть, нужны были
и такие смешанные элементы, из каких сложился Штольц. Деятели издавна отливались у нас в пять, шесть стереотипных форм, лениво, вполглаза глядя вокруг, прикладывали
руку к общественной машине
и с дремотой двигали ее по обычной колее, ставя
ногу в оставленный предшественником след. Но вот глаза очнулись от дремоты, послышались бойкие, широкие шаги, живые голоса… Сколько Штольцев должно явиться под русскими именами!
Проходили дни за днями: он там
и обеими
ногами,
и руками,
и головой.
Отец взял его одной
рукой за воротник, вывел за ворота, надел ему на голову фуражку
и ногой толкнул сзади так, что сшиб с
ног.
— А потому терпели мы,
Что мы — богатыри.
В том богатырство русское.
Ты думаешь, Матренушка,
Мужик — не богатырь?
И жизнь его не ратная,
И смерть ему не писана
В бою — а богатырь!
Цепями
руки кручены,
Железом
ноги кованы,
Спина… леса дремучие
Прошли по ней — сломалися.
А грудь? Илья-пророк
По ней гремит — катается
На колеснице огненной…
Все терпит богатырь!
Удары градом сыпались:
— Убью! пиши к родителям! —
«Убью! зови попа!»
Тем кончилось, что прасола
Клим сжал
рукой, как обручем,
Другой вцепился в волосы
И гнул со словом «кланяйся»
Купца к своим
ногам.
Стану я
руки убийством марать,
Нет, не тебе умирать!»
Яков на сосну высокую прянул,
Вожжи в вершине ее укрепил,
Перекрестился, на солнышко глянул,
Голову в петлю —
и ноги спустил!..
Пришел
и сам Ермил Ильич,
Босой, худой, с колодками,
С веревкой на
руках,
Пришел, сказал: «Была пора,
Судил я вас по совести,
Теперь я сам грешнее вас:
Судите вы меня!»
И в
ноги поклонился нам.
Будьте опрятны в одежде вашей; тело содержите в чистоте; ибо чистота служит ко здравию, а неопрятность
и смрадность тела нередко отверзает неприметную стезю к гнусным порокам. Но не будьте
и в сем неумеренны. Не гнушайтесь пособить, поднимая погрязшую во рве телегу,
и тем облегчить упадшего; вымараете
руки,
ноги и тело, но просветите сердце. Ходите в хижины уничижения; утешайте томящегося нищетою; вкусите его брашна,
и сердце ваше усладится, дав отраду скорбящему.